К вопросу об идентичностях. Публичная лекция в рамках проекта polit.ua

Расшифровка лекции вице-президента Конгресса национальных общин Украины, члена наблюдательного совета Украинской Хельсинской группы по правам человека Иосифа Зисельса, прочитанной 19 мая 2011 года в Киеве, в Доме ученых в рамках проекта «Публичные лекции “Політ.ua”». 

Все чаще и чаще в общественном дискурсе последних лет используется терминология, которая еще 30-40 лет была мало известна и редко употребима. Это «идентификация», «идентичность», «самоидентификация» и особняком стоящие понятия «ментальность» и «менталитет». Проводятся многочисленные конференции, семинары, симпозиумы, где не просто употребляется эта терминология – она включается в названия этих форумов, обозначая их цель и их суть. Кого мы встречаем на этих конференциях? Философов, социологов, историков, антропологов,  как дифференциальных, так и социальных психологов, этнографов… 
В 2006 году Конгресс национальных общин Украины провел в Институте национальных отношений и политологии круглый стол на тему «цивилизационной идентичности», пригласив к обсуждению ученых различных направлений – на тот момент одних из лучших в стране психологов, социологов, историков, философов (в частности, Сергея Крымского). Мы предложили достаточно условный термин – «цивилизационная идентичность» или «макрорегиональная идентичность» – и попытались с помощью участников круглого стола как-то обозначить это явление. К сожалению, приглашенные нами ученые оказались не готовы работать в этом междисциплинарном и не очень удобном для них пространстве. Они были прекрасными специалистами в своих областях, и каждый, обращаясь к теме, так называемой цивилизационной идентичности, все равно «съезжал» в свою область, в рамках которой рассуждал вполне уверенно и профессионально. Это лишний раз продемонстрировало сложность проблемы. 
В еврейской среде эта тема зазвучала, возможно, немного раньше. Я процитирую моего друга и коллегу – профессора Академии им. Маймонида в Москве Михаила Членова, давно работающего в этой области. «Причина такого внимания к этой теме кроется в идентификационном кризисе, который переживает еврейство на протяжении последних двух веков, особенно в последние десятилетия. Этот кризис находит выражение в существовании множества различных моделей еврейской идентификации в современном мире, не сводимых просто к подвариантам единого целого».
Мне не известны иные национальные системы, оперирующие понятием идентичности, и также встречающиеся с кризисом идентичности, с множеством различных моделей идентичности, которые заставляют их постоянно к этой теме возвращаться и работать в ней.
На первый взгляд, тема идентичности достаточно абстрактна и очень далека от наших насущных проблем, но я глубоко убежден, что это не так. Сам характер будущего общественного устройства в Украине зависит от того, как мы и, соответственно, политики, понимаем идентичность. Пока разработки различных моделей будущего нашей страны  совершенно не коррелируют с теми идентификационными особенностями, которые присущи Украине в целом и различным группам, составляющим народ Украины. Успешное планирование будущего невозможно без понимания, что такое идентичность. Даже для решения таких частных вопросов, как адаптация репатриантов. За последние 20 лет в Украину вернулись многие этнические украинцы и не только украинцы – те, кто в свое время родился  здесь и эмигрировав, оставил могилы предков. Не понимая отличий в идентичности украинского общества и группы, которая возвращается с того или иного конца света, мы не можем построить адаптационный механизм для этих людей и не в состоянии обеспечить их комфортную абсорбцию. Украина имеет свою диаспору, и модель взаимодействия с группами, проживающими на различных континентах, будет адекватной, когда мы поймем идентификационное отличие нашей страны от диаспоры, о которой идет речь. 
Если ученые не сформулируют и не представят государственным органам, занятых приемом и адаптацией мигрантов и беженцев, правильную идентификационную модель этих групп, то процесс их адаптации будет неудачным. И мы столкнемся с проблемами, очевидными для многих  стран, где не учитывали такой важный фактор, как идентичность, – вплоть до крайних проявлений, в виде бунтов, поджога машин, битья витрин, грабежей и т.д.
Что, собственно, привело меня к интересу к этой теме? Около сорока лет назад в Советском Союзе вышла огромная красного цвета книга под названием «Краткая советская энциклопедия». В конце этого издания было приведено множество различных статистических таблиц. Будучи лишены справочных материалов, мы, конечно же, схватились за эту книгу и начали смотреть, а что, собственно, говорит статистика, в частности, по национальному вопросу. В КСЭ были приведены демографические данные по всему миру. Каково же было наше удивление, когда оказалось, что нет евреев «вообще», а есть «евреи Советского Союза и стран народной демократии» – такая вот национальность. Есть «евреи Израиля» – другая национальность. Есть «евреи США и Западной Европы» – третья национальность. Я помню, сколько иронии и сарказма мы изливали на составителей этих таблиц, не подозревая, что за этой идеологизированной статистикой невольно на самом деле кроются очень важные идентификационные отличия. Тогда для нас это было смешно. 
 
Я помню одну замечательную историю, которая произошла в одном из мордовских лагерей, где к тому времени уже сидела группа украинских активистов национально-демократического направления. Однажды по зоне строгого режима прошел слух о том, что скоро прибудет группа евреев, пытавшихся угнать самолет. Шел 1971-й год. В украинской среде к тому времени сложился некий стереотип еврейства, поэтому первой реакцией украинцев было: этого быть не может, потому что не может быть никогда. Евреи, в их понимании – тихие, смирные, боязливые – вдруг решаются на угон самолета, тем самым, бросая вызов советскому режиму?! И вот, как мне рассказывал очевидец, эти евреи с вышитыми на тюремных шапочках шестиконечными  звездами, приходят с молитвенниками в руках в зону. И присутствие этой группы начинает ломать стереотипы украинцев о евреях, формируя новый тип представлений. Что это, если не идентифицирование? 
Мой собственный лагерный опыт также подсказывает кое-что в этом плане. В 1985 году я попал в огромную, на 12 тысяч человек, уральскую зону в Нижнем Тагиле. Когда начинается знакомство с окружением, обычно спрашивают: «Кто ты, что ты?». Главной моей идентифицирующей чертой в зоне было то, что я политический. Еврейство было не столь существенно, поскольку уголовная среда достаточно интернациональна. Но когда узнали, что я еврей, то как-то недоверчиво посмотрели и сказали: «Нет, мы знаем, что в том-то отряде есть еврей, и в этом есть еврей – вот они (настоящие) евреи».Я, естественно, пошел знакомиться, что очень непросто в лагерных условиях, поскольку переходы между отрядами и между бараками запрещены. Встретившись же с этими людьми, я убедился, что они вовсе не евреи. Почему их считали евреями, трудно сказать. У меня есть несколько гипотез на этот счет, и я время от времени мысленно возвращаюсь к той ситуации. Они не были «козлами отпущения», это точно. По моему предположению, достаточно большой этнос нуждается в неком инородном вкраплении в себе. Возможно, для отражения, возможно для преломления, но он обязательно в нем нуждается. Этих «евреев» просто назначили потому, что в большом российском обществе где-то иногда встречаются евреи и такой значительный социум, как «зона», возможно, нуждается в воспроизводстве знакомой «идентификационной модели». 
Другой случай: во время давнего путешествия по Кавказу меня с моим другом как-то спросили: «Кто вы?». Мы ответили, что евреи. На что местные возразили, мол, не выдумывайте сказок, мы знаем, кто такие евреи. И я, еще не подозревавший о существовании горских евреев, был очень удивлен. Но оказалось, что эти люди представляли себе евреев совершенно иначе. Они говорили о евреях, с которыми встречались на Кавказе, и эти горские евреи занимают совершенно определенную этно-социальную нишу, вовсе не такую, как евреи в восточноевропейском регионе. 
В 1989-м году нам удалось провести первый съезд еврейских организаций Советского Союза, в ходе которого прошло и первое социологическое исследование. Религиозность респондентов оказалась очень низкой, меньше 10%, причем, среди участников съезда, а не «рядовых» евреев. Более того, оказалось, что четверть религиозных людей – это христиане, православные. Для нас это был очень удивительный результат, потому что мы к тому времени уже кое-что знали о мировом еврействе и понимали, что это некий абсурд. Но, тем не менее, этот абсурд был адекватен ситуации, в которой проводилось исследование, поскольку в России вовсе не удивительно, что еврей и православный сочетаются в одном человеке. На Западе это совершенно невозможно. Если ты еврей, значит, исповедуешь иудаизм и не можешь быть православным. Если ты православный, то, следовательно, не еврей. И эти отличия в идентификационных механизмах Запада и Востока предлагают нам темы для размышления. 
Еще два примера из работ Михаила Членова. За последние десятилетия Австралия приняла три большие волны еврейских эмигрантов. И местные евреи, определяя прибывших соплеменников, говорили: «Одна группа вроде бы ничего, нормальные евреи, но две другие мы абсолютно не понимаем, чем они живут-дышат и вообще, почему считают себя евреями». Нормальными оказались евреи из Южной Африки, поскольку их идентичность была близка к идентичности австралийских евреев. Вторая группа – это иммигранты из СССР, которых  вообще не считали евреями, поскольку они не понимали ничего ни в религии, ни в истории, и единственным идентифицирующим фактором был для них советский антисемитизм. Но самая удивительная третья волна – это израильтяне, которых «аборигены» не воспринимали как евреев. Это была для них совершенно иная этнокультурная, этнорелигиозная группа, которую они не могли принять как равную себе и идентичную себе. И это очень странное обстоятельство тоже подталкивает нас к определенным рассуждениям. Как и характерный бельгийский анекдот. Из Брюсселя взлетает пассажирский самолет, на борту которого оказываются террористы, под дулами автоматов заставляющие пассажиров разделиться на группы: «Фламандцы – налево, валлоны – направо». Когда все уже рассредоточились, остаются два еврея где-то в хвосте салона, один из которых несмело подымает руку и спрашивает: «А нам, бельгийцам, куда?»
Каждый из нас примеряя на себя то, что называется идентичностью, может назвать бесконечное количество различных идентификационных моделей, которые он может применить к себе. Прежде всего, он человек, следовательно, отличен от других биологических объектов. Во-вторых, он – мужчина или женщина. Далее идет гетеро- или гомосексуальная ориентация этого человека. Расовая принадлежность. Материковый принцип: европеец ли он или австралиец, африканец или американец в широком смысле слова, то есть, житель Северной или Южной Америки. Национально-государственный тип идентичности: он гражданин определенного государства и это для него, как правило, много значит. Он представитель определенного этнонационального сообщества. Субэтнический принцип: среди украинцев есть, например, бойки, лемки, гуцулы и они все -  украинцы. Русинов я не касаюсь, потому что, как буковинец, знаю,  русинами или рутенами до первой мировой войны назывались украинцы,  проживающие на территории Австро-Венгрии. Территориально-общинная идентификация: очень важно, жителем какого города человек  является. Религиозная идентификация, конфессиональная и более сложное дробление этих моделей. Кроме того, что ты христианин, ты еще и католик, или православный, или относишься к небольшой христианской группе, например, пятидесятников – это следующий уровень идентификации. Есть совершенно иные критерии идентификации, например, профессиональная. Ты инженер, либо слесарь, либо  медсестра и идентифицируешь себя с определенным сообществом, более того, тебя также идентифицируют по профессиональному признаку. Идентификация по различным интересам: филателист, нумизмат и т.п. По субкультурным признакам: скинхеды, болельщики, патриоты, для которых очень важно не только их идеологическая идентичность, но и форма одежды, музыка, которую они слушают. Это образует целый набор идентифицирующих признаков. Очень важный уровень – семейно-родовой. И так можно продолжать до бесконечности.
 
Опять цитата из Михаила Членова: «Термин «идентификация» в таком контексте русскоязычного употребления сравнительно нов и заменяет широко распространенное в советское время в общественных науках термин «самосознание». В данном случае, такие специфические формы, как национально-этническое и конфессиональное самосознание. Я сознательно ограничусь разделением на национально-этническое и конфессиональное самосознание, поскольку есть еще много менее значимых факторов, которые также можно включить в систему идентичности.  Попробуем прибегнуть к формулировке, которую дает Михаил Членов в своей работе «Что такое идентификация»: «… Под идентификацией, равно как и под самосознанием, мы понимаем комплекс признаков, по которому индивид или группа индивидов относит себя или относится другими к какой-то общности».  
Говоря о еврейской идентификации, подчеркнем, что в основе различий между различными моделями лежит разное понимание и разное отношение к этническому и конфессиональному компоненту, составляющих сущность еврейства. Иными словами, евреи в разных странах и в разные эпохи подразумевают разные вещи, говоря о своем еврействе. Зависит это во многом от того, воспринимают они себя религиозной или национальной общностью и в какой степени. При этом важно, насколько по-разному евреи понимают и оценивают один и тот же компонент еврейского наследия. Он может по-разному интерпретироваться в разных социокультурных группах, из которых складывается современный еврейский народ. То, о чем я говорил в начале доклада – о советском делении евреев разных стран на отдельные национальности – получает свое неожиданное подтверждение в социологических исследованиях. 
Американские социологи Либман и Коэн в результате многолетних исследований сравнивая понимание еврейской идентичности у американских евреев и израильтян, пришли к такому выводу: «Американское и израильское понимание еврейства разительно отличаются друг от друга. Каждая из этих двух культур реинтерпретировала на свой лад общую для них обеих, но предшествующую современной эпохе еврейскую традицию. Расхождение этих реинтерпретаций настолько велико, что есть основание говорить о возникновении двух разных моделей иудаизма». Данная цитата напоминает историю о том, как австралийские евреи не восприняли израильтян как еврейскую группу? Все это вызывает ряд вопросов.  Существует ли некая мегамодель, в которую укладываются эти различные варианты? Существует ли вообще сегодня такое понятие как иудаизм, и можно ли его охарактеризовать определенным набором признаков? И, наконец: а сколько вообще моделей иудаизма мы наблюдаем сегодня в современном мире – две, как было сказано, или намного больше?
Михаил Членов в своей работе приводит три модели иудаизма или три типа еврейской идентичности. Это национальная идентичность израильтян. Это религиозная общинная идентичность западной диаспоры, включая Западную Европу, США, Канаду и, в какой-то степени, Южную Америку и Австралию – все они соответствуют этой модели иногда с довольно значительными вариациями. И, наконец, третья – это восточно-европейская этническая идентичность, в частности, присущая советским или постсоветским евреям.
Чем отличается израильская модель идентичности, по мнению Членова? «У израильтян весьма сложная система национальных маркеров, своего рода символов, на которых основывается их национальное самосознание. Это, прежде всего, иврит и ивритоязычная культура, это сложная и противоречивая комбинация Востока и Запада, это непривычное для диаспорного еврея ощущение себя большинством, а не меньшинством, как всегда было в еврейской цивилизации, это доминантное положение ортодоксальной синагоги в сфере, касающейся гражданского статуса человека, и много иных особенностей, которые для простого еврея Восточной Европы и Советского Союза в прошлом были чужды и непонятны». Но в то же время в ряде азиатских стран сохранились небольшие группы евреев, не вписывающиеся ни в одну из этих моделей и, собственно, эта средневековая модель, стоящая особняком и является, скорее всего,  той прамоделью, которая существовала на протяжении многих веков до расщепления ее на современные субмодели.
 
Когда мы говорим о наборе признаков, предполагается, что существуют определенные кирпичики, из которых складывается здание национальной идентичности. Какие же кирпичики составляют систему еврейской идентичности? 
 
Во-первых, это еврейская традиция, религиозная,  прежде всего. Она, в свою очередь, расщепляется на ашкеназскую и сефардскую, ашкеназская расщепляется на литвакскую и хасидскую, затем возникают реформистские и консервативные модели. 
 
Второе - современное сионистское восприятие, ориентированное на Израиль – очень важный идентифицирующий признак. 
 
Холокост и его осмысление в современной еврейской культуре, антисемитизм, который, на мой взгляд, у советских евреев был основной идентифицирующей чертой. 
И, естественно, такие этнокульткурные признаки, как язык, литература, искусство и т.д. Наличие этих кирпичиков в различных моделях еврейской идентичности говорит о возможности существования мегамодели еврейской идентичности, но в данном случае важно не то, каковы сами кирпичики, а то, какие архитектурные сооружения можно из них сложить. Потому что из одних и тех же кирпичей можно построить цех или храм, школу или бункер, из которого можно с помощью оружия убивать людей.
«Современным формам еврейской идентичности предшествовала некоторая условная форма традиционной идентификации, которой выдающийся филолог прошлого века Макс Вайнрайх дал очень удачное название «дерех а-ШАС» (сокращенно – ДАШ), в переводе с иврита – «путь Талмуда». 
 
Эта модель существовала в средневековом феодальном обществе, как Европы, так и Ближнего Востока, основанном на так называемом корпоративном правовом устройстве. В данном случае очень важно, кто являлся субъектом права в эту историческую эпоху. Нам, привыкшим к тому, что субъектом права является сам человек, трудно представить, что когда-то было иначе, и субъектом права была некая корпорация. Средневековое или, как его называли, феодальное общество существовало именно как общество корпоративное, где права индивида определялись его принадлежностью к корпорации (то есть замкнутой социальной группировке), а не его личным гражданским статусом. 
"Переход из одной корпорации в другую был крайне затруднен, если  вообще возможен. Традиционное еврейство представляло собой пример классической средневековой корпорации, отделенной от прочих социальных групп глухой стеной правовой обособленности. Евреем был тот, кто принадлежал к данной корпорации. Если он принимал другую религию, то выбывал из еврейской общины и переходил в другую, перестав быть евреем. Единственный иной способ выйти из еврейской корпорации вел его в криминализированную, стоящую вне правового пространства низшую общественную прослойку. Фактически, выход из корпорации означал либо маргинализацию, то есть, духовную смерть, либо смерть физическую, поскольку выжить в средневековом обществе за пределами корпорации, по крайней мере, еврею, было практически невозможно.
 
Из чего же складывалась модель «дерех а-ШАС»? Прежде всего, это обособленность, отделенность, есть даже специальный термин в иврите – «леавдил» – «отделять», который очень хорошо характеризует эту модель. Это и определенное законодательство, сохранившееся до сих пор, Галаха – свод религиозных законов, действовавших внутри данной корпорации, которому подчинялись все ее члены.  Перед внешними силами корпорация выступала как единый социальный механизм, в котором не «работали» правила и законы, действовавшие вне ее. Есть определенные характеристики, крайне важные для этой модели. Это, прежде всего, галут, геула и Машиах. Термин «галут» крайне сложен для перевода. Можно сказать, что это диаспора, но это и некое иррациональное состояние, характеризующее диалог каждого еврея с Богом. Изгнание – галут – означало наказание, и именно в понятии «наказания» акцентировалось содержание Галута. В понятии «диаспора» нет такого акцентирования. 
 
Естественно, наказание должно сопровождаться ожиданием освобождения. Геула – это освобождение из галута, изгнания. И оно было связано с приходом спасителя, Машиаха, или, в христианском понимании, Мессии. Эти три характеристики очень важны для понимания модели «дерех а-ШАС», и они были ее составными кирпичиками.
Еще один важный фактор – виктимность. В еврейской средневековой среде естественным было самоощущение вечной жертвы. Это состояние передавалось из поколения в поколение, и жизнь в галуте и невозможность возвращения в Землю Израиля объяснялось жертвой народа за грехи. Виктимность знакома и другим народам, к сожалению, в последние время и в Украине, на фоне не очень грамотного освещения Голодомора, часть общества также приобретает черты комплекса виктимности. Это достаточно опасный симптом, например, у израильтян этого ощущения нет. Израильтяне строили свое государство на противопоставлении галуту, отвергнув феномен виктимности. Израильтяне не считают себя жертвой, хотя Холокост присутствует в их идентичности. И для Украины, как государства, возникшего в новейшее время, очень важно усвоить опыт иных государств, провозглашенных в XX веке, и не повторять их ошибки.
 
Очень интересный признак средневекового еврейства – диглоссия – сосуществование двух языков. Это метаязык, святой язык – иврит, который служит, прежде всего, для письменности, для молитвы и используется в устной форме лишь для литургии. И еврейский язык для повседневного общения (святой язык для этого нельзя было употреблять). Причем, еврейских языков известно достаточно много. Это не только идиш, распространенный в Украине и Восточной Европе, это ладино – язык, на котором говорили испанские евреи и сефардская ветвь еврейства. Это фарси, на котором говорят горские евреи, таджикские евреи, узбекские, то есть, бухарская еврейская группа и т.п. 
 
«Модель «дерех а-ШАС» существовала ровно столько, сколько сохранялось породившее ее средневековое корпоративное устройство общества. Коллапс феодального общества неизбежно привел и к затуханию еврейского самосознания типа ДАШ, хотя оно не исчезло в одно мгновение. Первый удар был нанесен ему в Европе  конца 18-начала 19веков, где традиционное феодальное еврейство пало жертвой общеевропейских революционных изменений. В других местах эта модель сохранилась до тех пор, пока там существовали нормы, определявшие правовое и политическое положение евреев как группы.  Речь идет, в частности, о восточных еврейских общинах на территории бывшего СССР. Общества, в которые они были до недавнего времени инкорпорированы: Дагестан, Кабарда, Чечня, Азербайджан, Узбекистан, Таджикистан, несмотря на влияние советской власти, сохраняли ряд архаичных черт. В соответствии с ними, положение иноверческих еврейских неашкеназских групп должно было, по крайней мере, на бытовом уровне регулироваться местным правом, так называемым адатом. Впрочем, в Советском Союзе и, конечно, в царской России, государственная антисемитская политика неизбежно приводила в ашкеназской среде к консервации элементов архаичной идентификационной модели ДАШ. Возможно, эта система доживает последние дни в Иране и исчезающих общинах арабских стран: Тунисе, Йемене, Сирии. Везде эта модель обречена в силу того, что ее существование зависит от характера социальной организации общества, а не от внутренних еврейских характеристик». 
 
Все эти примеры показывают, что, в конечном счете, еврейское понимание иудаизма и места, которое занимали евреи в нееврейском обществе детерминированы общей идентификационной моделью этого общества более, чем внутренним еврейским императивом. Несмотря на значительные различия между вариантами модели ДАШ, она была достаточно непротиворечива и интегральна в том смысле, что органично включала в себя как конфессиональные, так и этнические характеристики еврейских общин. Внутри этой модели не возникало вопроса, что такое еврейство. Это очень важная часть понимания идентичности. На примере еврейской идентичности и ее перехода от модели ДАШ к идентичностям, которые начали развиваться в XIX и продолжились в XX веке, очень важно понимать, что эти модели формируются, прежде всего, благодаря окружающей социальной среде, а не столько в силу внутренних еврейских характеристик. То есть, мы можем говорить о неком содержании и о форме, где содержание достаточно стабильно и инвариантно, кирпичики остаются практически неизменными (возможно, меняется соотношение пропорции между ними внутри идентификационной модели), но значительным образом меняется форма. И эта форма зависит, прежде всего, от социального устройства общества, в котором живет данная небольшая группа другой национальности и религии. 
 
В конце XVIII века начинается ломка социального устройства Европы, ознаменованная  французской революцией. Социальная структура общества претерпевает изменения, и еврейство того времени тоже меняется. Модель ДАШ расщепляется на целый ряд моделей, которые мы наблюдаем сегодня в разных странах. Перед вами шкала, представленная Михаилом Членовым, где слева – религиозное начало, конфессиональность, а справа – национальное начало, этничность.
 
Рис.1    Типы еврейской идентификации после распада ДАШ
 
конфессиональность                              
 
этничность.
 
__________.__________.__________.__________.__________
 
1                    2                     3                     4                      5                     6
 
Пояснения к рисунку:
 
1.модель западноевропейской Гаскалы начала-середины 19 века;
 
2.модель современной западной диаспоры;
 
3.ДАШ;
 
4.современная израильская модель;
 
5.модель «лимитрофных» государств межвоенного периода;
 
6.советская модель.
 
«В действительности, чисто конфессиональная или чисто этническая модели практически не встречаются. Как правило, это некоторая пропорция между конфессиональными и этническими признаками внутри идентификационной модели. Первая точка – это крайняя конфессиональная модель, модель западноевропейской Гаскалы – еврейского Просвещения. Вторая – модель современной западной диаспоры, включающая в себя уже больше этнических элементов и получившая свое идеальное завершение в Соединенных Штатах Америки. Третья – органичная модель Средневековья (ДАШ), в которой были сопряжены  этнические и конфессиональные компоненты, – находится в середине. Четвертая – израильская модель идентичности. Пятая – модель так называемых лимитрофных государств межвоенного периода – Эстонии, Латвии, Литвы, Польши, Венгрии, Чехословакии, Румынии. И советская, чисто этническая модель – на правом краю шкалы. Поэтому, говоря о еврействе с соплеменниками на Западе и употребляя термины «этнос», «нация», «религия», мы понимаем под ними порой совершенно различные вещи. 
 
Как возникла первая модель? Вспомним известную дискуссию после Великой французскй революции в Национальном собрании на тему: «Кто такие евреи? Нация или религиозная конфессия?». В модели ДАШ, органично сочетавшей этнические и религиозные факторы, вопрос в принципе так не ставился. Впервые он зазвучал подобным образом на рубеже XVIII – XIX веков, когда его начали задавать себе и евреи и окружающие их народы. В это период трансформируется понятие «национальность», оно перестает быть этническим нагруженным и становится государствообразующим. Кстати, в Нидерландах еще в Средние века «нация» означала что-то вроде землячества, причем, даже не этнического». 
 
Я приведу цитату, прозвучавшую в Национальном собрании – она очень характерна для понимания того, как сегодня воспринимается еврейство в Западной Европе. Граф Станислав Клермон-Тоннер в качестве аргумента в защиту евреев сослался на то, что «они не представляют собой нацию и поэтому должны пользоваться правами французских граждан, как и все прочие граждане страны. Евреям как нации, – заявлял он, – следует отказывать во всем, но евреям как людям следует все предоставлять. Необходимо, чтобы они были гражданами. Говорят, будто они сами не желают быть гражданами, пусть они скажут это и их изгонят, ибо не может быть нации внутри нации». 
 
«В этом высказывании заключается вся суть западного подхода к понятию нации. Клермон-Тоннер, конечно, отдавал себе отчет в том, что евреи не тождественны этническим французам, более того, он вообще имел в виду преимущественно евреев Эльзаса и Лотарингии, которые считались во Франции чужеземцами, как и, впрочем, и немецкоязычное крестьянство этих провинций. Но это не важно, потому что для общественного сознания эпохи Великой французской революции нация была гражданским и политическим, а не этническим понятием. Французская нация состоит из граждан, а не из людей, культурно или религиозно причисляющих  себя к французской общности. Интересно, что прошло 200 лет, а высказывание графа Клермона-Тоннера до сих пор актуально, потому сегодня модель западной еврейской идентичности (вторая в нашем списке) именно такова. Внутри различных национальных государств евреи идентифицируются как религиозная группа. Когда-то это звучало как «французы Моисеева закона» или «немцы Моисеева закона». Что евреи представляют собой этнически – это их личное дело, но государство и общество уже не относится к ним как к корпорации, они считаются частью французской нации, но иной религиозной идентичности. Это очень важный феномен, возникший в Западной Европе, но распространившийся на весь Западный мир, то есть США, Канаду, частично Южную Америку и Австралию, но не на Восток. Почему не на Восток – отдельный разговор. Во-первых, эпоха Просвещения или Гаскалы, наступила на Востоке намного позже. Речь идет о территории, к тому времени контролируемой Австро-Венгерской, Российской и Оттоманской империями. Гаскала сталкивается здесь с совершенно иными образцами идентичности, поскольку в империи имела значение национальность. Империя объединяла разные этносы, и вероисповедание было не столь существенно, тем более что в «евразийской цивилизации» вопрос религиозности никогда не был так акцентирован, как на Западе».

«Четвертая модель – это израильское общество, в котором присутствуют уже новые этнические компоненты – иврит, ивритоязычная литература и культура, и религиозные элементы, воспринимаемые по-новому. Две традиции – ашкеназская и сефардская – пытаются объединиться в израильском контексте и это пока не очень получается. Существуют разные синагоги, есть два главных раввина – сефардский и ашкеназский, и эта ситуация, порожденная средневековьем, до сих пор не преодолена». 
 
Представители пятой модели – евреи Восточной Европы. Это, прежде всего, этнокультурное сообщество, которое отличается неким религиозным компонентом, не несущим, правда, такой нагрузки, как на Западе. 
 
И, наконец, шестая модель – это модель советская, основанная на сугубо этническом признаке, где роль религии была сведена советской властью к нулю». В евразийском пространстве религия никогда не была уравнена в правах с государством, как на Западе, а всегда подчинялась ему. В Российской империи, например, религия после XVII века никогда не играла самостоятельной и независимой роли.
 
Роль религии в обществе хорошо иллюстрируется известным всем с детства романом «Три мушкетера». Я имею в виду соперничество короля и кардинала, как отображение равенства сил в социуме – это очень важный момент. В одной стране на протяжении веков граждане привыкают к тому, что в обществе есть, как минимум, две равные силы. А в другом государстве - действует только одна сила, ей подчинено ВСЕ. Со временем в этих странах складываются разные идентичности. Одно дело, когда можно обратиться к одной силе в защите от второй, другое, – когда вообще не к кому обратиться и существует только одна сила, берущая на себя всю ответственность за жизнь человека – от сложных философских вопросов до быта и семейной жизни, как это было в советское время. 
 
В приведенном выше рисунке автор попытался распределить энергетику, которая скрывается за так называемым инстинктом самосохранения (жизни) – энергию, позволяющую нам прожить жизнь, защищаясь от вызовов окружающей среды. В процессе социализации индивидуума и приобщения его к все новым и новым социальным структурам, эта энергетика расщепляется, трансформируясь в новые формы, позволяющие защитить от вызовов уже не только самого человека, но и иные социальные уровни  общества. Нижний уровень, которому присуща максимальная энергетика, – это уровень личный, поскольку человек защищает, прежде всего, самого себя, затем семью и близких, потом – общину, религию, нацию или этнос, государство, цивилизацию и расу.  
В древнеиндийской книге «Веды» приведена четкая формула, символизирующая четкую социально-энергетическую иерархию ценностей: «Ради семьи – пожертвуй собой, ради рода – пожертвуй семьей, ради общины – пожертвуй родом…».
Мы знаем, как люди иногда жертвуют собой ради высших ценностей, ради своего рода, нации, государства и т.п. Эту модель я привел, чтобы обозначить цивилизационный уровень. Идея цивилизационной идентичности возникла у нас при обсуждении событий 2004 – 2005 гг. в Украине. Я имею в виду выборы, и определенную черту, разделившую Украину на различные электоральные массивы,  когда возникла опасность раскола на два государства. Мы тогда в обсуждениях происходящих событий ввели термин  «цивилизационной идентичности». 
Украина в силу ее географического устройства и исторического пути еще со средневековья оказалась в поле действия двух мощных центров (типов) идентичности, один из которых мы назовем условно «европейским», другой – «евразийским». Как и любые иные идентичности, они характеризуются  определенным набором признаков, и очень важно обозначить эти признаки, чтобы понимать, а чем, собственно, отличается европейская идентичность от - евразийской? Почему столкновение между этими двумя типами идентичности привело к опасности раскола страны, которого мы так опасались в конце 2004 года?
 
Мы говорим об энергетике, о том, как человек, семья, род, народ  защищают себя, свою идеологию, свое национальное и религиозное индивидуальное и коллективное самосознание. И эта сила сопротивления, энергетика сопротивления, проиллюстрирована в истории массой примеров, когда народ защищал себя от попыток навязать ему другой тип идентичности, национальной или религиозной. Из еврейской истории памятно восстание Маккавеев, вспыхнувшее только из-за попыток навязать народу иную форму религиозной идентичности.
 
Из каких кирпичиков складывается «цивилизационная идентичность»? Прежде всего, хочу обратить внимание на такой важный фактор, как отношение к религии. На мой взгляд, на Западе и на Востоке существует принципиально разное отношение к этому важному общественному институту. Условно, из всего многообразия религиозных отношений выделим парадигму - закон и вера. Рациональное и иррациональное начала в религии – принципиально противопоставляются. Закон  (рациональное начало) устанавливается правилами, привнесенными Б-гом в нашу жизнь, этот набор правил (заповедей) помогает нам взаимодействовать между собой и выживать в сложном мире. Вера (иррациональное начало) устанавливает наши прямые отношения с Б-гом (благодать). Согласно этой интерпретации, мы видим, что в Западной Европе и США в усредненном отношении народа к религии издавна доминировало рациональное начало, то есть закон, «правила общежития» всегда были более значимы, чем иррациональная вера. На Востоке же, и тому много примеров в евразийском пространстве, куда более существенно - иррациональное начало, то есть вера, которая для евразийского пространства, вернее для народов его заселивших, доминировала над законом, над правилами, которые Б-г пытался предложить людям, ради их же блага.
 
В «Братьях Карамазовых» Федора Достоевского хорошо проиллюстрировано, что означает евразийское отношение человека, народа к религии. Прежде всего, оно заключено в формуле «если Бога нет, то все позволено». Но оказывается, что все позволено не только, когда Б-га нет. 
Иная интерпретация евразийского отношения к религии проиллюстрирована в истории о трагедии на постоялом дворе, когда один мужик захотел отобрать имущество у другого, предварительно убив его. Он занес топор над спящим человеком и со словами «Господи, помоги» зарубил его и ограбил. Вот каковы возможные последствия доминирования Веры над Законом. 
Последние 200 лет в мировом сообществе проходят активные процессы секуляризация религии, она перестает быть единственным или главным значимым механизмом социальной жизни общества, семьи и конкретного человека, при этом сохраняя свою определенную роль в иных отношениях. На Западе в результате секуляризации (дистанцировании человека от Б-га, т.е. уменьшения удельного веса фактора Веры в жизни человека и общества) остается закон, как бывшее основное содержание отношения данного общества к религии. Таким образом, в пространстве, где из трансформации религиозного сознания выделяется и сохраняется закон, возникает правовое общество. 
 
В Евразии, когда «уходит Б-г» и становится «все позволено», закона не остается. И мы остаемся «один на один» с  неправовым обществом. С тем обществом, в котором мы живем, и даже не пытаемся задуматься, а почему собственно мы в живем именно в таком обществе, возможно, это детерминировано исторически, и, собственно, что надо делать для изменения  ситуации. 
 
Таким образом, планирование нашего будущего зависит, как я уже говорил в начале, от понимания нашей идентичности. Среди других идентификационных характеристик, отмечу, например, «отношение к труду». Кто бывал на Западе, знает насколько, в нашем понимании, «скучна и монотонна» там жизнь, но в то же время отношение к труду, даже к самому простому и монотонному, очень уважительное и внимательное. Любая работа очень важна, западный человек ее очень ценит и ею дорожит.
Почему же у нас, на евразийском пространстве ценится только и прежде всего творческий труд, эпохальный: поворот рек вспять, снос гор, изменение климата, покорение пространства, а монотонная, повседневная работа, которой живут миллионы людей, не считается столь важной. И это разное отношение к труду дает нам второй признак, по которому различаются две  цивилизационные идентичности. 
«Отношение к государству и власти» – третий идентифицирующий признак. Обожествление государства и власти в евразийском пространстве как некая реминисценция азиатского отношения к власти, и скептическое отношение к государству и власти на Западе, где есть четкая граница: здесь государство, а здесь – privacy – частная жизнь, моя семья, мой дом, мои друзья и государство туда - «ни ногой». В евразийском пространстве существуют устойчивая традиция дозволенности вмешательства государства во все сферы жизнедеятельности человека, вплоть до личой и семейной жизни. 
 
«Отношение к семье» и другим очень важным общечеловеческим ценностям, лежащим в основе нашего существования – оно также различно и очевидно, что мы действительно имеем дело с двумя разными идентичностями, каждая из которых объединяет миллионы людей, и энергетика, объединяющая этих людей, служит для защиты этого типа идентичности от посягательств на него извне. Это энергетика порождает различные формы сопротивления, вплоть до вооруженного.
 
Указанный подход также различает упомянутые цивилизационные идентичности в зависимости от оседлого или преимущественно кочевого образа жизни на протяжении предыдущих столетий.
 
Что, собственно, произошло, на наш взгляд, в 2004 году? Как мы уже говорили, Украина на протяжении веков находилась под воздействием двух мощных центров идентичности: евразийского и европейского. Поэтому в стране возникла суперпозиция двух типов идентичности, где доминирующей в западно-украинской идентичности является европейская, но это не значит, что там нет евразийской. Доминирующей на Востоке Украины является, естественно, евразийская. 
Возьмем и рассмотрим еще один фактор: отношение к окружающей среде, к природе - «Экологический фактор». Сравните, как в Европе живут люди, и как они живут на Востоке. Является ли это производной от кочевого или оседлого образов жизни тысячелетней давности народов, населявших эту территорию? Эти мощные идентичности цивилизационного характера не вполне осознаются, но впитываются нами с молоком матери и определяют нашу жизнь, наши реакции. И не только индивидуальные, но и коллективные реакции, прежде всего, - на попытки их изменить извне.
Какие же факторы формировали эти мощнейшие массивы идентичности? Прежде всего, конечно, это климатические особенности, особенности рельефа. Живет народ у моря или в горах, в лесах или в степях, кочует ли он в поиске новых пастбищ или старается обосноваться здесь, потому что другие народы не пускают его на свою территорию. Рассуждая об этом, я не ставлю оценок – что хорошо и что плохо, я говорю лишь о том, что эта разница должна быть осмыслена. И планировать наше будущее мы должны исходя из понимания того, что мы представляем собой сегодня.
 
С этой точки зрения, совершенно не случайным представляется выбор Киевской Русью религии тысячелетие назад, когда католицизм пытался распространиться на Восток, а византийство принимало другой религиозный формат.  Князю Владимиру не просто что-то понравилось во внешних факторах, но мудрый правитель выбрал то, что более адекватно для данного общества, его идентичности.
 
Понятно, что эти формы идентичности не постоянны во времени и в пространстве, я это демонстрировал на примере еврейской идентичности. Более того, мы видим, что в Украине линия между Западом и Востоком также смещается со временем. Чем больше молодых людей, ориентирующихся на какие-то западные ценности, тем дальше эта линия отодвигается от западной границы к восточной. Не так быстро, как хотелось бы, но этот процесс идет.
Можно пытаться опровергнуть данное моделирование темпоральным характером происходящих изменений. У меня с Оксаной Забужко был по этому поводу спор, когда на мое изложение указанной идентификационной модели, она сказала: «Это все темпоральные явления». Но на вопрос: «Так что, Украина станет Польшей через 30 лет?», ответила подумав: «Нет, не станет». И очень важно понимать, что не через 30, не через 50, не через 100 мы не станем и не должны стать Польшей, а должны оставаться Украиной, понимая, что мы собой представляем и как можем развиваться.
И последнее. Сейчас очень много говорят о столкновении цивилизаций, в последнее время мы слышим высказывания западных лидеров о крахе модели мультикультурализма. Все это, накладываясь на наше понимание идентичности, звучит несколько иным образом. Могут ли мирно сосуществовать две разные идентичности? Вот в чем вопрос. Ведь мы же знаем, что миллион украинцев живет в западном мире – в США и Канаде, и они прекрасно со своей идентичностью  вписались в окружающее общество, возможно, изменились сами и как-то повлияли и на него. 
Но индивидуальная судьба отличается от судьбы народа. Изменить идентичность одного человека, поместив его в другую среду, можно, изменить же идентичность народа не так просто, он сопротивляется намного мощнее, чем индивидуум. 
Семья, переезжающая из бедного района в богатый, старается подражать новым соседям – и этот здоровый конформизм через одно-два поколения превращается в идентичность. Ничего детерминированного в этом нет, а есть просто гибкая, достаточная изменчивая во времени форма идентичности, которую нельзя не учитывать. И, на мой взгляд, условиями мирного существования разных идентичностей (в нашем случае – европейской и евразийской), является невмешательство во внутренние механизмы друг друга. Необходимо просто не посягать на индивидуальность данной идентичности, на ее особенности, а пытаться понять, принимать и воспитывать в себе толерантное отношение к другим. 
 

Источник: http://polit.ua/lectures/2011/09/30/zissels.html